Родился 12 октября 2001 года в Челябинске. Окончил музыкальную школу по классу фортепиано, учится на лингвиста в ЮУрГУ. Участник Форума молодых писателей «Липки», мастерских АСПИР и резиденции писателей АСПИР в Пензе. Поэт и прозаик. Публиковался в журнале «Волга» с повестью «Скрип», с подборкой стихотворений «В Челябинске, где кислород украли…» в журнале «Знамя» и со стихотворениями в журнале «Пролиткульт».
Как-то Петя сказал, что не любит рифмованные тексты и стихи с утрированными («играющими» на повышение градуса) концовками. Что ж, такое заявление не выглядит революционным: попытка отвернуться от традиции — общее место. Тем более что это отторжение от традиции уже само стало традицией. Пожалуй, важно лишь не заиграться в эту традицию-нетрадицию, а писать стихи так, будто этой игры не существует в природе. И у Абраменко это, кажется, получается лучше всех. Ну, или лучше большинства сочинителей.
Во-первых, его стихи волнуют. Более важного компонента для читателя просто не существует. Другое дело, что он (читатель) совершенно не понимает, как из разрозненного набора этих практически избитых (хочется сказать — невразумительных) деталей вдруг появляется целостное полотно, пронзающее его (опять же — читателя) убедительным и ярким лучом. Это тайна. Даже если Петя расскажет всем и каждому, как он собирает свои стихи, то картина не прояснится.
Во-вторых, стихи Абраменко, как правило, имеют своё место действия (Челябинск) и своего адресата (А. Б.). То есть они документальны. Значит, всё это было на самом деле. Это бесценно, поскольку что-то подобное могло происходить с кем угодно. Стало быть, человек, не умеющий излагать свою боль в столбик, может вполне себе «присвоить» стихи Пети, то есть сделать их своим переживанием, что поможет ему (в прямом смысле) перетерпеть-преодолеть драму или даже трагедию своей судьбы. Терапевтический эффект стихов Абраменко очевиден.
В-третьих, его стихи — это настоящие стихи. Масло масляное, скажете вы. А вот и нет: настоящие стихи включают в себя несколько компонентов (ну, или — соответствуют нескольким критериям). И внимательный глаз тут же обнаруживает эти компоненты-критерии у Пети, хотя автор, как правило, обходится без метра и рифмы. Его стихи густо «населены» образами и средствами художественной выразительности: метафорами («холод выжигает на лице улыбку»; «бьют звёзды редкие по дну зрачков»), олицетворениями («ветер рассказывает сны»; «зима молчит, как будто молится»), сравнениями («грачи как стихи запятых»; «уподобляясь вакууму»). В текстах присутствуют гипербола, аллитерация, анафора, гротеск и т. д.
А ещё эти стихи наглядны. Композиционно они выстроены последовательно и безукоризненно. Их видишь — и это дополнительное основание для переживания или даже присвоения.
Если же говорить о темах, идеях и даже сюжетах стихов Пети, то: Наступает в жизни минута, когда хочется всё бросить — либо потому, что того, чего раньше хотелось, больше не хочется, либо потому, что знаешь: зря стараешься, либо потому, что понимаешь: тебе это обойдётся дороже, чем следовало бы, — и, несмотря на всё это, ты продолжаешь добиваться своего, и не оттого, что у тебя сильная воля, а оттого, что слабая, что выхода нет.
Эти большие слова большого английского писателя Тибора Фишера невольно всплывают в памяти, когда читаешь стихи Пети Абраменко. Да, сопротивление бессмысленно: всё утрачено безвозвратно и безвозмездно. Да, сама идея сопротивления выглядит абсурдной и потому единственно верной: только так, укладывая слова в неровный столбик стихотворения, можно понять, что ноги ещё держат, желудок варит, сердце стучит, а голова — дышит. Дышит бензопиреном, цинком и железом в городе, который всё же (так думается) единственный на земле. В городе, который концентрацией оксида углерода вдруг разбудил душу героя, или самого поэта, или их обоих, или кого-то ещё и всех вместе: «мы вдохнули здесь столько дыма <…> / что теперь у нас есть душа».
Эти строчки волнуют по-настоящему. Хочется отложить стихи и долго-долго смотреть в окно, угадывая прочитанное (Так, говорят, делал Александр Блок). ИИ подсказывает, что стихотворение «мы вдохнули здесь столько воздуха…» строится на парадоксе: индустриальная среда, кажущаяся губительной, неожиданно порождает душу и любовь. Автор показывает, как человек, задыхаясь в смоге, находит в себе силы не только мечтать о побеге, но и переосмысливать чувство любви — как странное, иррациональное, но при этом всеобщее.
Всё так. Но почему кажется, что побег невозможен (или, как сказано в начале: сопротивление бессмысленно)? Может быть, потому, что мутации, произошедшие с героем, уже не позволят ему принять другую среду обитания (какой-нибудь город-сад) и другое понимание любви (не как странного и даже мучительного чувства, а как тех самых бабочек в животе). И ещё почему-то кажется, что всеобщее мало волнует поэта, он сфокусирован на себе и городе, который перестаёт быть просто фоном происходящего. Он — город — полноправный участник (если не виновник) внутренних переживаний. Даже объект любви (многие тексты посвящены А. Б.) как-то теряется в этих внешних (урбанистических) и внутренних (чувственных) картинах. Впрочем: «И мне так больно, и мне так хорошо, / Что сжимаю зубы и трублю свой стон». То есть любовь — это и мучение, и награда. Кто бы спорил… Почему-то (и некстати) вспоминается знаменитое «Ненавижу и люблю» Катулла, хотя в текстах Пети есть печаль и грусть, есть улыбка, ирония и жажда, есть какое-то мерцание надежды, но никакой ненависти нет и в помине.
Янис Грантс
Размещено 31.03.2026