Поповский Никита Александрович

Погружаюсь в стихи, всматриваюсь в изображённое — и понимаю: передо мной гравюры Дюрера. Поэтическая графика, эстампы жизни — слепки выцарапанного на сердце; постапокалиптический пейзаж и библейское настроение, где время равно вечности. Жизнь длиннее дня, но в дне поэта умещаются три года закрытого морга, пророки разных мастей и подтаявший пломбир.

Обилие отсылок и метафор сразу напоминает: автор — историк. Об истории Поповский говорит языком погоды, пейзажа, месяцеслова и хронопотока. Здесь Ной и отсутствие Трои, Эльбрус и Арарат, пароход современности, Пушкин, Маяковский, Есенин. Летние гари, осенние хмари, чёрные зимы — но в сердце поэта, кажется, живёт весна. Он рисует жёлтым по серому книгу, полную панельных многоэтажек и сумрачных индустриальных пейзажей. И вдруг мягкая ирония вспыхивает, словно ранние цветы мать-и-мачехи на глинистом обрыве, или затаённая нежность проглядывает, точно белая ветреница среди прошлогодних палых листьев, — сквозь понурость скудного житья-бытья. Так и мы, читатели, бредём по книге кирпичными руинами, моховыми болотами — и вдруг вдыхаем холод облаков, ловим солнечные блики, собирая букеты аллюзий собственных чувств, отточенно выраженных в стихах Никиты.

Так молодой преподаватель истории вписывает нас, современников, соплеменников, в летопись события. Запечатлевая время на бумажных листах и в электронных девайсах, он вносит его в стихотворные скрижали, процарапывая патину обыденности гравёрным резцом поэзии и придавая космичность простому, земному, обыденному бытию и пейзажу.

Галарина ЕФРЕМОВА

Размещено 22.07.2026